Category: архитектура

Уа-Уа

не только голени, но и кое-что посерьезнее

Лапочка Мазерс. Он не хочет ничего знать про священный член. Как сказано в "Ходячем замке Хоула", "Я ничего не знаю. У меня ничего нет".

"...образ покрытых чистых частей, и это есть член священный . Длина же члена сего составляет 248 миров, и все они исходят из отверстия члена сего, как сказано, (из) I, (буквы) Йод. И когда открывается Йод, отверстие члена, тогда открываются Благоволения горние".

И примечание Мазерса: "Я счел за благо оставить данный фрагмент на латыни, поскольку его и так поймет любой студент; английский же язык не слишком пригоден для передачи его содержания. Здесь идет речь о символическом смысле genitalia".
Этайн

"Кельтские мистерии" Йейтса: Замок Героев - 1

Решила немного отвлечься от технической стороны дела и выложить несколько открытых постов по истории работы Йейтса над "кельтскими мистериями".
История эта начинается с Замка Героев и одной печальной легенды о гордости, любви и злом языке.

Замок Каррик, принадлежавший предводителям ирландского клана Макдермотов (XI—XV вв.), стоял на Замковом острове (Касл-айленд) — одном из тридцати трех островов на озере Лох-Кей (графство Роскоммон). Это чрезвычайно живописное место; во второй половине XVIII века писатель Артур Янг отзывался о нем как об «одном из самых восхитительных пейзажей, какие мне только доводилось созерцать»; и свою уникальную красоту оно сохранило по сей день.



С 1041-го года на Замковом острове вели многовековые «Хроники озера Лох-Кей», а на соседнем острове Троицы были составлены «Хроники Бойла». Обе летописи повествуют о бесчисленных сражениях на берегах и островах озера: Макдермотам то и дело приходилось противостоять захватчикам из враждебных кланов. Кроме того, озеро славилось как монастырский центр: аббатство Троицы (Тринити) на одноименном острове было единственным в Ирландии монастырем белых каноников (норбертинцев, или премонстратов, — ордена, основанного во Франции святым Норбертом в XII веке), а на Церковном острове (Черч-айленд) по сей день сохранились фронтон и врата церкви кельтского монастыря IX века.



В местном фольклоре бытует легенда о несчастных влюбленных из двух враждующих кланов. Действие ее относится к XVII веку, ко времени правления английского короля Карла II (1660—1685). У последнего вождя Макдермотов, жившего в то время, была прекрасная златоволосая дочь по имени Уна Ван (Уна Прекрасная), которая полюбила Томаса Лэдира (Томаса Сильного), обедневшего потомка клана Маккостелло, некогда воевавшего с Макдермотами. Узнав об этом, отец Уны, прочивший ее за богатого жениха, заточил ее на Замковом острове. Девушка чахла от тоски, и пошел слух, что она умирает.

Наконец, старый Макдермот сдался и позволил Томасу навестить ее. Уна встретила его с великой радостью, но была так измучена, что не смогла даже поговорить с ним и сразу уснула от облегчения. Щадя ее доброе имя, Томас покинул замок и, не торопясь, поехал прочь: он был уверен, что Макдермот снова пошлет за ним, но сопровождавший его слуга не уставал твердить, что старик, верно, передумал. В конце концов, Томас не стерпел и воскликнул, что ноги его больше не будет в доме Макдермотов, если не пошлют за ним прежде, чем он переправится через речку Доногью.

Он прождал на середине брода полчаса, но вестника все не было видно. Наконец, слуга сказал ему: «Ну не чудно ли, что такой благородный господин мерзнет посреди брода ради какой-то женщины, будь она хоть самая раскрасавица на всем белом свете? Видать, совсем невелика ваша гордость, раз вы позволяете так над собой надсмехаться». «Твоя правда», — ответил Маккостелло и направил коня к дальнему берегу. Когда брод остался позади, их наконец нагнал вестник от Макдермотов. Томас пришел в ярость и убил дурного советчика ударом кулака, но нарушить данную клятву и вернуться к Уне уже не мог.

Вскоре Уна умерла. Ее похоронили на острове Троицы. Убитый горем Томас каждую ночь приходил к ней на могилу, добираясь до острова вплавь, и в конце концов простудился и умер. На смертном одре он обратился к отцу Уны с мольбой похоронить его рядом с возлюбленной, и тот не смог отказать. По преданию, на их могилах выросло два розовых куста или, по другой версии, два ясеня, ветви которых переплелись между собой. (Забавно, что в современных описаниях острова утверждается, что эти кусты — или эти деревья! — сохранились по сей день.)

В 1896 году Йейтс написал рассказ «Гордый Костелло, дочь Макдермота и злой язык» по мотивам этой легенды, использовав несколько иную версию. (Кстати говоря, образ двух деревьев на могилах влюбленных встречается и в других его произведениях, в частности, в поэме «Байле и Айлин» на сюжет другого, более древнего ирландского предания.) Сам рассказ не знаю в чьем переводе можно прочитать здесь: http://www.gothic.ru/literature/classic/prose/yets/costello.htm или, в переводе В. Михайлина, в сборнике «Кельтские сумерки» (http://www.ozon.ru/context/detail/id/140159/).

(с) Анна Блейз

(продолжение следует)
Фэйри Нафф

Четыре Пятерки, общий обзор

Из "Книги Тота"

Четыре Пятерки


По «Неапольской схеме» [1], появление числа Пять означает идею движения, пришедшую на помощь идее материи. Это поистине революционное событие, влекущее за собой полное ниспровержение системы, пребывающей в статическом равновесии. Это явление бури и натиска.

Не следует воспринимать это происшествие как некое «зло». Естественная неприязнь, которую оно у нас вызывает, — это, в сущности, обычное человеческое нежелание вставать из-за стола после обеда и возвращаться к работе. В буддийском учении о Страдании заложена мысль, что отличительными свойствами покоя должны быть бездеятельность и бесчувственность. Возможно, на формирование этого представления отчасти повлиял индийский климат. Адепты Белой Школы, чьей священной книгой является Таро, не могут согласиться с таким упрощенным взглядом на бытие. Каждое явление — это священное таинство.

Collapse )
Sandy

Ату X, Фортуна - часть 4

Из книги Л.М. Дюкетта "Understanding Aleister Crowley's Thoth Tarot"

Ату X
Судьба (Фортуна)


Владыка Сил Жизни
Планетарный аркан Юпитера
Первоначальная композиция: колесо о шести спицах, на котором вращается троица Германубис—Сфинкс—Тифон (алхимические ртуть сера и соль, или три гуны — саттва, раджас и тамас) [1]
Еврейская буква: Каф (ладонь).
Путь Древа Жизни: 21-й, соединяющий Хесед (Милосердие) с Нецах (Победой)
Цвета: фиолетовый; синий; сочный пурпурный; ярко-синий с прожилками желтого.

«Следуй своей Судьбе, куда бы она ни вела!
Ось неподвижна; и ты добейся того же!»
[2]

«Если вы рассчитываете, что Таро принесет вам деньги, или надеетесь воспользоваться для его продвижения моим положением в обществе, — боюсь, я не самое подходящее орудие для подобных предприятий. Я намереваюсь выставить карты анонимно, поскольку скандальная известность мне не нужна. Ваши книги изумительны, но вам не стоит рассчитывать, что читающая и деловая публика будет покупать их: эти люди не желают думать». — Из письма Фриды Харрис Алистеру Кроули от 10 мая 1939 года.

Collapse )
Sandy

Ату X, Фортуна - часть 1

Из "Книги Тота"
X. Судьба (Фортуна)
[1]




Эта карта соответствует планете Юпитер, «Большому Счастью» в астрологии. С ней соотносится буква Каф [2], означающая «ладонь», по линиям которой, согласно другой традиции, можно прочесть судьбу человека. Считать Юпитер исключительно благой судьбой означало бы приписать ему слишком узкое значение: он символизирует элемент удачи, непредсказуемый фактор.

Collapse )
Sandy

да-да, фрагменты

Рассел Хобан, "Амариллис день и ночь" (http://www.livejournal.com/users/annablaze/17832.html):

...«Если ты меня поцелуешь, я превращусь в прекрасного принца», — сказал лягушонок. «Спасибо, — сказала принцесса, — но пусть лучше у меня будет говорящий лягушонок».

...И она села на скамеечку, а я приколол к доске несколько больших листов плотной бумаги, поставил доску на подрамник, взял сангину и приступил к делу. Амариллис смотрела на меня, а я смотрел на нее и чувствовал, что как никогда понимаю Джона Уильяма Уотерхауза. Зря она думала, что я перестану видеть в ней прерафаэлитскую нимфу. Эти нимфы Уотерхауза, эти его сирены, все эти скорбные девы из мифов и легенд, все до единой были манящими чаровницами; очарование их красоты, их тоска и печаль манили зрителя за собой — и он шел покорно, не спрашивая, куда. «Иди за нами, — шептали эти чарующие лица, эти жгучие, томные взоры. — Иди за нами, в самое сердце тайны».
И все эти нимфы, и сирены, и скорбные девы проступали и исчезали одна за другой в лице Амариллис, а временами нет-нет да и проглядывало то бледное, худое, измученное лицо, что привиделось мне в ее сновидении. Я набрасывал эскиз за эскизом, ни одному не пытаясь придать завершенность, но торопясь ухватить в каждом то, что упустил в предыдущем. Карандаш поскрипывал и постукивал о бумагу, ведомый, казалось, не моей рукой, а тем, что открывалось взгляду, — и рисовал сам по себе, уверенно и безупречно, оставалось лишь слегка его придерживать. Через каждые двадцать минут она пять минут отдыхала, а потом я брался за карандаш снова.
Стараясь вобрать ее облик глазами и вложить в рисунки, я вдруг осознал, что поддаюсь мечте о той единственной, которая окажется всем, чего я только мог пожелать, и утолит всю страсть и тоску, и на веки вечные станет мне прекрасной спутницей и возлюбленной. Да вот только веки вечные — не для нас, смертных, и не нам спорить с бегом времени. «О Галуппи, Бальтазаро, ах какая мука!» — повторял я про себя, пытаясь припомнить стихотворение Браунинга. Но так ничего и не вспомнил, кроме еще одной строчки: «Вышло время поцелуям — что с душою сталось?» Мало-помалу сгустились сумерки, но и полумрак еще успел открыть мне много нового, пока наконец я не иссяк с последними лучами солнца.






(Джон Уильям Уотерхауз. Нимфы находят голову Орфея. 1905)



…Чего этой картине не хватало, понял я теперь, так это большей глубины, дальнего плана: гор и лунного света, чьих-то глаз, сверкающих в темноте, и курящихся над ними туманов. Холст восемнадцать на двадцать четыре был слишком маленький. Я отставил его, натянул новое полотно — двадцать четыре на тридцать два, тонировал его кадмием красным и ализарином темно-красным и начал все сызнова, сделав лицо Амариллис покрупнее и вписывая его легчайшими, призрачными мазками. Темные громады гор, да-да, против неба, бледно-лилового, озаренного полной луной, холодной и неумолимой. Огромный замок в развалинах, высоко на вершине. Трансильванское ущелье Борго оживало под моей кистью — сумрачная дорога, прорезающая свой полночный путь через Карпаты к замку...






(Брентон Коттман. Замок Дракулы. 2004)



…Помню красный закат и такое безлюдье, будто настал конец света. «Есть в Галааде бальзам», — пела женщина по радио. Темная дорога прорезала сосновый лес. Сувенирная лавчонка стояла у дороги. Там была банка с леденцами из шандры. Папа купил мне леденцов. Там была черная бархатная подушечка с надписью серебряной краской: «С тобой-то я сосну вдохну бальзам целебный». И такой крепкий шел от этой подушечки сосенный дух — словно ты уже там, в этих темных лесах вечного покоя Иисусова. А серебряная краска пахла по-своему. Была там черная кошка, что мурлыкала и терлась о мои ноги. И смотрела на меня большими зелеными глазами — так, словно могла бы и заговорить по-человечьи, но не станет. «Хочет, чтобы ее запомнили, — сказала старуха хозяйка. — Ее зовут Джозефина. Ей снятся сны». Она была во всем черном, эта старуха. Я хотел себе сосенную подушечку, но мы туда так и не вернулись.






(Эдвард Хоппер. Бензин. 1940)



...В поезде на обратном пути я поставил рюкзак себе на колени, нащупал бутылку Клейна номер пятнадцать и так и ехал, задумчиво ее поглаживая. Трубка ее изгибалась под моими пальцами вновь и вновь, раз за разом пронизывая себя насквозь. Она меня утешала; я чувствовал, что часть ее сокровенной тайны проникает через пальцы и в меня. Да, сказал я себе, вот именно так и устроены наши «я» — мое и Амариллис.
Потом я заснул и очутился на той самой дороге, ведущей сквозь сосновый лес к хибарке, у которой я в последний раз беседовал со старухой, притворявшейся черной кошкой. Теперь над дверью висела вывеска —«СУВЕНИРЫ». Я толкнул дверь и вошел.