Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

Дева Озера

Йормунганд

Отослала я, наконец-то, все тексты для очередного рёккатру-святилища. Когда там они еще их выложат, науке это неизвестно, а потому положу и здесь немного прекрасного.
Вот, как говорится, например:

Midgardsormen_Statue

Что это за штуковина? Цитирую:

"Мидгардсорм (Змей Мидгарда). Статуя работы Бьёрна Теркельсона, установленная перед ратушей небольшого шведского городка Флоби в 1996 году. Появление этой статуи вызвало общественные протесты. Некоторые религиозные группы стали обвинять власти города в излишней благосклонности к язычеству. Другие заявляли, что этот Змей Мидгарда похож, скорее, на вялый половой член. Но, несмотря на всю эту критику, статуя по сей день красуется на лужайке перед ратушей и публичной библиотекой".

Или, например, вот - стихотворение Ари "Змей предела":

Волнение, дыхание морей,
Откуда волшебство берет разбег,
Биенье сердца длинного, как век,
Теченье вод, теченье тысяч дней.
Живой защитный вал, стена вселенной
И разум непостижной глубины,
Что, вечно движась, спит и видит сны
И замкнут в совершенстве неизменном.
Вращенье звезд, мерцание высот,
Отражены в твоем гигантском оке,
Спираль небес, влекущая потоки
Прилива и отлива дольних вод,
Да светочи огней неисчислимых —
И это все, что ведомо тебе
Вне вечных вод, где ты под стать судьбе
Зеленой нитью мчишь насквозь и мимо.
О древний змей, волчонка погремушка,
И огненного трикстера забава,
И юной смерти детская игрушка,
Ты — мост сознанья между берегами
Молчанья и речей, земли и вод,
О сын и дочь — священной страсти плод!

Ну и еще - стихотворение Михаэлы Махи "Голова или хвост":

Я — последние путы,
Я — воплощенье предела,
Меж порядка и смуты
Живая стена — мое тело.

Мой круг — бесконечная нить,
Что держит мир на затворе:
Если меня разбудить,
Разойдутся небо и море.

Пленник во мгле подводной,
Я сплю, как на дне — корабли,
Плотью своей холодной
Сжимая яйцо земли.

Тело мое — граница:
Не нарушай, пловец!
Здесь — все живет и длится,
Там — бытию конец.

Моряки меня знать не знают,
Только чуют на дне морей,
И на картах Мидгарда с краю
Есть пометка: «Здесь водится Змей».

Перевод (с) Анна Блейз, 2013

В общем, все очень мило, только трудно не думать про Ктулху с дынями.
Sandy

первое упоминание о Сторожевых Башнях

20 июня 1584 года Джон Ди записал в своем дневнике, что Эдвард Келли увидел в магическом кристалле «четыре прекраснейших замка, стоящих по четырем сторонам света, и из каждого доносился глас Трубача. Затем ему показалось, что из каждого Замка на землю сбросили полотно шириною поболее обычной столовой скатерти. То полотно, что было брошено из Замка на востоке, было красным на вид. Полотно из Замка на юге — белым. Полотно из Замка на западе было на вид зеленым, с круглыми бугорками. В Замке на севере расстелили или бросили под ноги из ворот полотно, совершенно черное на вид». Эти четыре замка также именуются в записях Ди четырьмя домами и «Сторожевыми Башнями». Смысл последнего термина заключается в том, что эти четыре замка — не только обители ангельских стражей, поставленных оберегать и защищать Царство Божие от скверны, но и Тайные Врата, через которые — при условии правильно проведенного призывания — в мир могут нисходить духовные сущности, которые будут наставлять мага в тайнах. Необходимо отметить, что во многих современных книгах по енохианской магии цветовые соответствия сторон света изменены.
  • Current Mood
    depressed делаю календарь
Уа-Уа

не только голени, но и кое-что посерьезнее

Лапочка Мазерс. Он не хочет ничего знать про священный член. Как сказано в "Ходячем замке Хоула", "Я ничего не знаю. У меня ничего нет".

"...образ покрытых чистых частей, и это есть член священный . Длина же члена сего составляет 248 миров, и все они исходят из отверстия члена сего, как сказано, (из) I, (буквы) Йод. И когда открывается Йод, отверстие члена, тогда открываются Благоволения горние".

И примечание Мазерса: "Я счел за благо оставить данный фрагмент на латыни, поскольку его и так поймет любой студент; английский же язык не слишком пригоден для передачи его содержания. Здесь идет речь о символическом смысле genitalia".
Septimus

эк оно!

Не нашлось мне места в традиционных орденах города Ехо ;)

И перед тобой распахнулись ворота города Ехо
Ордена города безмолвствуют. Великие Магистры с прищуром смотрят на дерзкого, но очевидно способного новичка. Тебе не подходят строгие уставы и древние традиции. Проходя мимо чужих стен и девизов, ты уже знаешь: у тебя будет своя история. Свой Орден. Созданный по образу и подобию своего основателя. Ты останавливаешься на перекрестке и вглядываешься вдаль. Острые очертания строгих замков, покатые крыши просторных домов с большими окнами, открытыми настежь, сонные сады, плотно окутанные туманом… Где-то там – резиденция твоего будущего, его выбор и его девиз. Не такой, как у всех. Единственный. Твой.
Пройти тест
  • Current Mood
    pleased pleased
Хина

"Кельтские мистерии" Йейтса: Замок Героев - 3

Вернемся к истории «Замка Героев». Из рассказа самого Йейтса в его автобиографии явствует, что в рассматриваемый период (приблизительно в 1896—1906 гг.) он намеревался интегрировать основные символы христианства в контекст более древних верований, в сжатом виде воспроизведя в «кельтских мистериях» подлинную религиозную историю Ирландии. «Замок Героев» грезился ему как место, где лучшие умы Ирландии смогут приобщиться к мистическим традициям своей страны, а философия и ритуал нового ордена объединят в себе духовные устремления с непосредственным восприятием природной красоты.

Так это виделось Йейтсу. Но кроме него, в работе участвовали и другие люди, и в первую очередь — Мод Гонн, роль которой в истории «кельтских мистерий» неоднозначна. С одной стороны, само ее участие в разработке философии и ритуалов нового ордена стало для Йейтса одним из важнейших стимулов к этой работе: он надеялся таким образом упрочить свою дружбу с Мод, а когда-нибудь, возможно, и завоевать ее любовь. При этом Мод была весьма восприимчивой и одаренной как ясновидящая, и сотрудничество с ней в этом плане приносило богатые плоды. Но с другой стороны, цели ее существенно расходились с замыслами Йейтса, и разногласия их со временем становились все более очевидными и непримиримыми. Мод была убежденной и, можно сказать, профессиональной революционеркой, посвятившей всю свою жизнь борьбе за независимость Ирландии, и «кельтские мистерии» представлялись ей всего лишь небесполезным подспорьем в этой борьбе. Йейтс же ратовал, в первую очередь, за восстановление культурных традиций Ирландии и интеграцию их в современный контекст, а «кельтские мистерии» для него были не только средством, но и, в определенном смысле, самоцелью. Созидаемый орден был в его восприятии живым существом, наделенным собственным разумом и волей, — некоей коллективной личностью, наподобие той, какой представлялся ему и орден Золотой Зари (соответствующие воззрения Йейтса подробно изложены в нескольких посланиях, с которыми он обращался к членам ЗЗ в 1901 году). И если для Мод задача этой работы водилась, по большому счету, к разрушению (видевшемуся ей как разрушение цепей, которыми Британия сковала ирландский народ), то для Йейтса — напротив, к созиданию и сохранению коллективной индивидуальности этого народа, выраженной в «символах и формулах, которые суть силы, действующие по собственной воле». Напрашивается вывод, что это фундаментальное разногласие составило, по крайней мере, одну из причин, по которым замысел «кельтских мистерий» так и остался невоплощенным.

На склоне лет, уже после смерти Йейтса, в эссе «Йейтс и Ирландия» (1940), Мод Гонн оставила воспоминание о том, под каким углом их совместная работа виделась ей:

«Одной из давних наших грез был Замок Героев. Он должен был стоять посреди озера как святилище ирландской традиции, открытое лишь тем, кто посвятил свою жизнь Ирландии; в замок их будет доставлять раскрашенная ладья, но оставаться там они смогут лишь ненадолго, для отдохновения и вдохновения. Замок будет построен из ирландского камня и украшен только Четырьмя драгоценностями Племен богини Дану и, быть может, статуей Ирландии, если найдется скульптор, достаточно великий для воплощения нашего замысла, — в чем мы сомневались.

<...>

Вилли любил символы как средство оформления своих идей и подолгу размышлял над ними. Мы полагали, что в Замке Героев не должно быть места банальностям: каждая деталь его убранства должна сочетать в себе красоту с пользой. Те, кто взял на себя некую великую миссию ради Ирландии, будут в комфортной, но строгой обстановке предаваться долгим размышлениям о своей стране, стремясь привести свои личные усилия в гармонию с устремлениями всей нации.

Наш Замок Героев так и остался воздушным замком, но в последнюю нашу встречу с Вилли в Риверсдейле (незадолго до того, как он покинул берега Ирландии в последний раз), на прощание, сидя в кресле, подняться из которого мог лишь с превеликим трудом, он сказал: «Надо было нам тогда продолжать эту нашу затею с Замком Героев. Мы бы и сейчас могли это сделать». Я так удивилась, что он до сих пор об этом помнит, что не нашлась с ответом. В водовороте жизни течения наших с ним трудов разошлись слишком далеко. Мы не на шутку рассорились, когда он стал сенатором Свободного государства, принявшего законы против молодых солдат-республиканцев, все еще стремившихся очистить Ирландию от британской заразы. После этого мы не виделись несколько лет. Но в то мгновение я стояла перед ним, онемев, и в голове у меня билась эхом песня Рыжего Ханрахана: "Ярость, как бурная туча, переполняет грудь... Словно полые воды, отяжелела кровь". И я поняла, что мы с Вилли по-прежнему "к стопам Ее тихим нежно желаем прильнуть" [1] и поклоняемся Ей — той, которая чище высокой свечи перед Святым Распятием».

Этот рассказ — наглядное свидетельство не только великой силы воодушевлявших их идеалов, но и того, что Мод Гонн до последнего видела в «грезе о Замке Героев» лишь то, что хотела видеть, — лишь орудие борьбы, а не возрождения и созидания, — и всю работу над «кельтскими мистериями» интерпретировала именно в этом ключе.

Примечание


[1]. Цитаты из стихотворения У.Б Йейтса "Песнь Рыжего Ханрахана об Ирландии" в пер. А. Сергеева.


(с) Анна Блейз
Этайн

"Кельтские мистерии" Йейтса: Замок Героев - 1

Решила немного отвлечься от технической стороны дела и выложить несколько открытых постов по истории работы Йейтса над "кельтскими мистериями".
История эта начинается с Замка Героев и одной печальной легенды о гордости, любви и злом языке.

Замок Каррик, принадлежавший предводителям ирландского клана Макдермотов (XI—XV вв.), стоял на Замковом острове (Касл-айленд) — одном из тридцати трех островов на озере Лох-Кей (графство Роскоммон). Это чрезвычайно живописное место; во второй половине XVIII века писатель Артур Янг отзывался о нем как об «одном из самых восхитительных пейзажей, какие мне только доводилось созерцать»; и свою уникальную красоту оно сохранило по сей день.



С 1041-го года на Замковом острове вели многовековые «Хроники озера Лох-Кей», а на соседнем острове Троицы были составлены «Хроники Бойла». Обе летописи повествуют о бесчисленных сражениях на берегах и островах озера: Макдермотам то и дело приходилось противостоять захватчикам из враждебных кланов. Кроме того, озеро славилось как монастырский центр: аббатство Троицы (Тринити) на одноименном острове было единственным в Ирландии монастырем белых каноников (норбертинцев, или премонстратов, — ордена, основанного во Франции святым Норбертом в XII веке), а на Церковном острове (Черч-айленд) по сей день сохранились фронтон и врата церкви кельтского монастыря IX века.



В местном фольклоре бытует легенда о несчастных влюбленных из двух враждующих кланов. Действие ее относится к XVII веку, ко времени правления английского короля Карла II (1660—1685). У последнего вождя Макдермотов, жившего в то время, была прекрасная златоволосая дочь по имени Уна Ван (Уна Прекрасная), которая полюбила Томаса Лэдира (Томаса Сильного), обедневшего потомка клана Маккостелло, некогда воевавшего с Макдермотами. Узнав об этом, отец Уны, прочивший ее за богатого жениха, заточил ее на Замковом острове. Девушка чахла от тоски, и пошел слух, что она умирает.

Наконец, старый Макдермот сдался и позволил Томасу навестить ее. Уна встретила его с великой радостью, но была так измучена, что не смогла даже поговорить с ним и сразу уснула от облегчения. Щадя ее доброе имя, Томас покинул замок и, не торопясь, поехал прочь: он был уверен, что Макдермот снова пошлет за ним, но сопровождавший его слуга не уставал твердить, что старик, верно, передумал. В конце концов, Томас не стерпел и воскликнул, что ноги его больше не будет в доме Макдермотов, если не пошлют за ним прежде, чем он переправится через речку Доногью.

Он прождал на середине брода полчаса, но вестника все не было видно. Наконец, слуга сказал ему: «Ну не чудно ли, что такой благородный господин мерзнет посреди брода ради какой-то женщины, будь она хоть самая раскрасавица на всем белом свете? Видать, совсем невелика ваша гордость, раз вы позволяете так над собой надсмехаться». «Твоя правда», — ответил Маккостелло и направил коня к дальнему берегу. Когда брод остался позади, их наконец нагнал вестник от Макдермотов. Томас пришел в ярость и убил дурного советчика ударом кулака, но нарушить данную клятву и вернуться к Уне уже не мог.

Вскоре Уна умерла. Ее похоронили на острове Троицы. Убитый горем Томас каждую ночь приходил к ней на могилу, добираясь до острова вплавь, и в конце концов простудился и умер. На смертном одре он обратился к отцу Уны с мольбой похоронить его рядом с возлюбленной, и тот не смог отказать. По преданию, на их могилах выросло два розовых куста или, по другой версии, два ясеня, ветви которых переплелись между собой. (Забавно, что в современных описаниях острова утверждается, что эти кусты — или эти деревья! — сохранились по сей день.)

В 1896 году Йейтс написал рассказ «Гордый Костелло, дочь Макдермота и злой язык» по мотивам этой легенды, использовав несколько иную версию. (Кстати говоря, образ двух деревьев на могилах влюбленных встречается и в других его произведениях, в частности, в поэме «Байле и Айлин» на сюжет другого, более древнего ирландского предания.) Сам рассказ не знаю в чьем переводе можно прочитать здесь: http://www.gothic.ru/literature/classic/prose/yets/costello.htm или, в переводе В. Михайлина, в сборнике «Кельтские сумерки» (http://www.ozon.ru/context/detail/id/140159/).

(с) Анна Блейз

(продолжение следует)
Фэйри Нафф

Четыре Пятерки, общий обзор

Из "Книги Тота"

Четыре Пятерки


По «Неапольской схеме» [1], появление числа Пять означает идею движения, пришедшую на помощь идее материи. Это поистине революционное событие, влекущее за собой полное ниспровержение системы, пребывающей в статическом равновесии. Это явление бури и натиска.

Не следует воспринимать это происшествие как некое «зло». Естественная неприязнь, которую оно у нас вызывает, — это, в сущности, обычное человеческое нежелание вставать из-за стола после обеда и возвращаться к работе. В буддийском учении о Страдании заложена мысль, что отличительными свойствами покоя должны быть бездеятельность и бесчувственность. Возможно, на формирование этого представления отчасти повлиял индийский климат. Адепты Белой Школы, чьей священной книгой является Таро, не могут согласиться с таким упрощенным взглядом на бытие. Каждое явление — это священное таинство.

Collapse )
Sandy

Ату X, Фортуна - часть 4

Из книги Л.М. Дюкетта "Understanding Aleister Crowley's Thoth Tarot"

Ату X
Судьба (Фортуна)


Владыка Сил Жизни
Планетарный аркан Юпитера
Первоначальная композиция: колесо о шести спицах, на котором вращается троица Германубис—Сфинкс—Тифон (алхимические ртуть сера и соль, или три гуны — саттва, раджас и тамас) [1]
Еврейская буква: Каф (ладонь).
Путь Древа Жизни: 21-й, соединяющий Хесед (Милосердие) с Нецах (Победой)
Цвета: фиолетовый; синий; сочный пурпурный; ярко-синий с прожилками желтого.

«Следуй своей Судьбе, куда бы она ни вела!
Ось неподвижна; и ты добейся того же!»
[2]

«Если вы рассчитываете, что Таро принесет вам деньги, или надеетесь воспользоваться для его продвижения моим положением в обществе, — боюсь, я не самое подходящее орудие для подобных предприятий. Я намереваюсь выставить карты анонимно, поскольку скандальная известность мне не нужна. Ваши книги изумительны, но вам не стоит рассчитывать, что читающая и деловая публика будет покупать их: эти люди не желают думать». — Из письма Фриды Харрис Алистеру Кроули от 10 мая 1939 года.

Collapse )
Sandy

да-да, фрагменты

Рассел Хобан, "Амариллис день и ночь" (http://www.livejournal.com/users/annablaze/17832.html):

...«Если ты меня поцелуешь, я превращусь в прекрасного принца», — сказал лягушонок. «Спасибо, — сказала принцесса, — но пусть лучше у меня будет говорящий лягушонок».

...И она села на скамеечку, а я приколол к доске несколько больших листов плотной бумаги, поставил доску на подрамник, взял сангину и приступил к делу. Амариллис смотрела на меня, а я смотрел на нее и чувствовал, что как никогда понимаю Джона Уильяма Уотерхауза. Зря она думала, что я перестану видеть в ней прерафаэлитскую нимфу. Эти нимфы Уотерхауза, эти его сирены, все эти скорбные девы из мифов и легенд, все до единой были манящими чаровницами; очарование их красоты, их тоска и печаль манили зрителя за собой — и он шел покорно, не спрашивая, куда. «Иди за нами, — шептали эти чарующие лица, эти жгучие, томные взоры. — Иди за нами, в самое сердце тайны».
И все эти нимфы, и сирены, и скорбные девы проступали и исчезали одна за другой в лице Амариллис, а временами нет-нет да и проглядывало то бледное, худое, измученное лицо, что привиделось мне в ее сновидении. Я набрасывал эскиз за эскизом, ни одному не пытаясь придать завершенность, но торопясь ухватить в каждом то, что упустил в предыдущем. Карандаш поскрипывал и постукивал о бумагу, ведомый, казалось, не моей рукой, а тем, что открывалось взгляду, — и рисовал сам по себе, уверенно и безупречно, оставалось лишь слегка его придерживать. Через каждые двадцать минут она пять минут отдыхала, а потом я брался за карандаш снова.
Стараясь вобрать ее облик глазами и вложить в рисунки, я вдруг осознал, что поддаюсь мечте о той единственной, которая окажется всем, чего я только мог пожелать, и утолит всю страсть и тоску, и на веки вечные станет мне прекрасной спутницей и возлюбленной. Да вот только веки вечные — не для нас, смертных, и не нам спорить с бегом времени. «О Галуппи, Бальтазаро, ах какая мука!» — повторял я про себя, пытаясь припомнить стихотворение Браунинга. Но так ничего и не вспомнил, кроме еще одной строчки: «Вышло время поцелуям — что с душою сталось?» Мало-помалу сгустились сумерки, но и полумрак еще успел открыть мне много нового, пока наконец я не иссяк с последними лучами солнца.






(Джон Уильям Уотерхауз. Нимфы находят голову Орфея. 1905)



…Чего этой картине не хватало, понял я теперь, так это большей глубины, дальнего плана: гор и лунного света, чьих-то глаз, сверкающих в темноте, и курящихся над ними туманов. Холст восемнадцать на двадцать четыре был слишком маленький. Я отставил его, натянул новое полотно — двадцать четыре на тридцать два, тонировал его кадмием красным и ализарином темно-красным и начал все сызнова, сделав лицо Амариллис покрупнее и вписывая его легчайшими, призрачными мазками. Темные громады гор, да-да, против неба, бледно-лилового, озаренного полной луной, холодной и неумолимой. Огромный замок в развалинах, высоко на вершине. Трансильванское ущелье Борго оживало под моей кистью — сумрачная дорога, прорезающая свой полночный путь через Карпаты к замку...






(Брентон Коттман. Замок Дракулы. 2004)



…Помню красный закат и такое безлюдье, будто настал конец света. «Есть в Галааде бальзам», — пела женщина по радио. Темная дорога прорезала сосновый лес. Сувенирная лавчонка стояла у дороги. Там была банка с леденцами из шандры. Папа купил мне леденцов. Там была черная бархатная подушечка с надписью серебряной краской: «С тобой-то я сосну вдохну бальзам целебный». И такой крепкий шел от этой подушечки сосенный дух — словно ты уже там, в этих темных лесах вечного покоя Иисусова. А серебряная краска пахла по-своему. Была там черная кошка, что мурлыкала и терлась о мои ноги. И смотрела на меня большими зелеными глазами — так, словно могла бы и заговорить по-человечьи, но не станет. «Хочет, чтобы ее запомнили, — сказала старуха хозяйка. — Ее зовут Джозефина. Ей снятся сны». Она была во всем черном, эта старуха. Я хотел себе сосенную подушечку, но мы туда так и не вернулись.






(Эдвард Хоппер. Бензин. 1940)



...В поезде на обратном пути я поставил рюкзак себе на колени, нащупал бутылку Клейна номер пятнадцать и так и ехал, задумчиво ее поглаживая. Трубка ее изгибалась под моими пальцами вновь и вновь, раз за разом пронизывая себя насквозь. Она меня утешала; я чувствовал, что часть ее сокровенной тайны проникает через пальцы и в меня. Да, сказал я себе, вот именно так и устроены наши «я» — мое и Амариллис.
Потом я заснул и очутился на той самой дороге, ведущей сквозь сосновый лес к хибарке, у которой я в последний раз беседовал со старухой, притворявшейся черной кошкой. Теперь над дверью висела вывеска —«СУВЕНИРЫ». Я толкнул дверь и вошел.